Анатолий Брусникин – Девятный Спас
- На что им калека безногий, лишний рот? Ноги-то у меня, сам вишь, так и не пошли… Ну, пропал мальчонка и пропал. Поплакали, тово-етова, помянули, да живут себе дальше. Мне про них коробейник один знакомый доносит. Я ему штуки разные делаю, он продаёт. Заодно и сведывает, о чём прошу. Когда-никогда мамане рублишку-другой пошлю, вроде как тяте-покойнику кто-то должок старый возвращает… Вначале-то я как думал? На ноги встану - вернусь. Бабинька со мной билась-билась, лечила-лечила…
Он безнадёжно махнул рукой, стал рассказывать. Старая говорила: бывает, что у человека бес пережмет внутреннюю жилку, и надо через неё, жилку эту, ужасть прогнать. Тогда бес напугается, жилку отпустит, и человек снова станет здоров. Уж как она только того беса не пугала. Ночью Илейке спящему на голову ледяную воду лила, грохотала колотушками. Таскала в полнолуние на погост, где мёртвые в могилах шевелятся. Когда совсем отчаялась парнишку в ужасть вогнать, отвезла на санках в лес да спустила на постромках в берлогу к медведю.
- И что? - ахнул Дмитрий.
- Что-что. Надо думать, задавил.
- Медведь тебя? А как же…
- Не-е. Я медведя. Он снулый был, тошший… Вон шкура-то, ты под ней лежишь…
Надоело Илье про скучное рассказывать, замолчал. Бабинька с ним не один год провожжалась. Потом, наконец, отступилась. Сказала, осерчав: «Тебя, чугунного, ничем не напугаешь. Нет такой пугалы на свете. Ну и живи калекой, коли охота». Ноги, правда, продолжала травами оборачивать, мхом натирать. Велела каждый день мять, щипать, руками разгибать. Чтоб росли, не усыхали. Вырасти-то ноги выросли, висят двумя колодищами, да какой от них прок?
- Где она, Бабинька?
- Померла, - коротко ответил Ильша. - Два года скоро.
И вспомнил, как она помирала: долго и тяжко, но без горечи, радостно. Всё повторяла: наконец-то, наконец-то, поскорей бы уж.
«« ||
»» [156 из
531]