Анатолий Брусникин – Девятный Спас
Матвею Миновичу к тишине да нижние было не привыкать. Он с рождения был человек робкий, смирный. Сидел часами у птичьих клеток, слушая, как высвистывают соловьи, дрозды и канарские воробьи, а превыше всего на свете обожал подпевать на клиросе в сельской церкви высочайшим голоском - иной раз неверно, но кто ж его княжеской милости на такое указал бы?
А более всего не любил князюшка споры, раздоры, всякие свары. Чрезвычайно расстраивался от них душой и даже желудком. Все дворовые знали, что перечить и упрямствовать не надо. Господин со всем согласится, а после потихоньку шепнёт прикащику, и строптивца-упрямца в сей же день продадут куда-нибудь за тридевять земель, так что никто его больше не свидит. Знал Матвей Минович, что бессемейная продажа - грех и на Руси не в обычае, но очень уж неприятно становилось видеть невежу, что посмел его расстроить.
После падения рода Милославских и тёмной гибели жены к природной тихости князя прибавилось еще одно качество: крайняя боязливость.
Под горячую руку его, вслед за более заметными родственниками, вызвали в Тайный приказ и расспросили по делу Софьи. Пытать не пытали, только прикрикнули. Однако Матвею Миновичу этой острастки на всю жизнь хватило.
В столице с тех пор он ни разу не был. С прочими Милославскими старался не знаться, а когда те наезжали в Сагдеево по-семейному, уклонялся поддерживать какие-либо разговоры про московские дела.
По жене князь сильно не убивался, дочь мало сказать что не любил (любить-то он, наверное, и вовсе никого не умел, не было в нем для этого достаточно душевной силы), а как-то чуть ли не опасался, с самого ее младенчества.
Василиса ещё совсем кроха была, а уже примечала в тятиных глазах то ли робость, то ли брезгливость. Целовал он её только на Пасху, губами не касаясь. По голове или по плечу не гладил никогда.
Ну да девочка об том нисколько не печалилась. Было кому её и поцеловать, и приласкать.
Кроме родителя, все обитатели княжьего двора (а было их не один и не два десятка) в маленькой Василисе Матвеевне души не чаяли.
Девчоночка росла ясная, звонкая. Без неё просторные деревянные хоромы закисли бы, а тут с утра до вечера и в одном конце, и в другом цокот подкованных серебром сапожек, заливистый смех, песни, игрища.
«« ||
»» [164 из
531]