Андрей Буторин - Червоточина
Сразу вспыхнула мысль: Нича утопился. Не вынес всего этого… Да-да, всего! И в первую очередь того, как она с ним поступила, в чем обвинила. Ведь как Нича ни хорохорился, она сумела уже разглядеть его ранимость, повышенную мнительность, которые он не очень умело пытался скрыть. А еще, как говорили раньше, совестливость. Теперь почему-то это слово было не в ходу. Зато сама совесть вполне стала ходовым товаром. Но только не для Ничи. А тут эта «червивая» комната! Можно представить, что он после этого чувствовал, как переживал. А она, вместо того чтобы помочь, успокоить, утешить, подбросила уголька в топку!.. Ну да, можно теперь оправдываться, что и сама подобное пережила, что и у нее нервы не железные. Но сама – ты и есть сама, делай с собой что хочешь, но зачем выплескивать грязь на других? И не просто на чужих людей, что само по себе тоже не добродетель, а на самого дорогого, на любимого человека? Или дело как раз в этом? В том, что Нича стал для нее не чужим, стал ее выбором , и это подразумевало уже для нее, что он должен теперь соответствовать ее идеалам, стать стерильно чистым, послушным, словно кукла, и вообще… удобным. Боже, какая гадость! Неужели она и впрямь так могла думать? Ну, пусть не думать напрямую, но хранить подобные мысли в глубине подсознания. Как же было не сбежать от такой… стервы? И если Нича действительно покончил с собой, жить ей теперь не только не имеет смысла, она теперь просто не имеет на это права.
Заведя себя, продолжая прижимать к лицу Ничину рубаху, Соня не сразу услышала, что в едва разбавленную шорохом волн тишину добавилась новая нотка. Но когда та стала громче, Соня инстинктивно подняла голову и посмотрела в сторону источника звука.
По морской глади двигалась красная точка. Очень быстро она превратилась в пятнышко, за которым коротким хвостиком тянулась белая ниточка. Вскоре пятнышко приняло очертания катера, а шум его двигателя стал теперь единственным доминирующим звуком этого мира.
Вначале Соне показалось, что катер проплывет мимо, и она бросилась к морю, словно собралась бежать по воде, и, опомнившись, лишь когда замочила до колен джинсы, стала размахивать Ничиной рубахой и почему-то кричать: «Помогите! На помощь!»
Вряд ли на катере услышали ее нелепые вопли, вероятней было то, что не увидеть на пустынном берегу человека с катера попросту не могли. Во всяком случае, суденышко с красным верхом и белыми бортами резко повернуло в ее сторону, и уже через пару десятков мгновений Соня смогла различить сидящих в нем двух человек. Она очень надеялась увидеть Ничу, но управляла катером, похоже, женщина, а рядом сидел какой-то пижон в белой рубашке с галстуком-бабочкой, белой бейсболке и огромных, в пол-лица, темных очках.
У Сони тоскливо заныло сердце. Захотелось даже махнуть незнакомцам: плывите, мол, дальше, но она все-таки взяла себя в руки и даже попыталась изобразить улыбку. Впрочем, продержалась та на ее лице недолго, до тех пор, пока катер, с выключенным уже двигателем, не прошуршал днищем по гальке и остановился, покачиваясь, в нескольких шагах от нее.
Из-за штурвала и впрямь поднялась женщина. Точнее… старушка. «Стандартная» такая бабулька в синей кофточке и белом платочке. «Пижон» вскочил, перемахнул через борт на берег и подал бабушке руку. Но та предложенной помощью не воспользовалась и довольно ловко выбралась из катера самостоятельно.
Соня задержала взгляд на мужчине. Теперь он скорее походил на клоуна, чем на пижона, поскольку снизу на нем оказались надеты курортные, по колено, шорты с множеством карманов, а под ними – что-то черное, очень напоминающее чулки или колготки. Довершали наряд ярко-синие пляжные шлепки. Соня невольно фыркнула. Но вот мужчина пристально посмотрел на нее сквозь черные стекла, сделал два порывистых шага, замер, и… Сонино сердце, дернувшись не в такт, бешено заколотилось, поняв, кто это такой, раньше сознания.
– Коля!.. – рванулась к любимому Соня, но тоже вдруг замерла, не преодолев и половины пути.
Рядом, хрустя галькой, неторопливо прошла старушка, поглядывая то на Соню, то на Ничу.
«« ||
»» [244 из
405]