Дитер Болен - Nichts als die wahrheit
Но то, что в начале спасало, стало вскоре нашей проблемой: у нас не получалось взаправду начать все с начала. Мы больше не советовались, чтобы покончить с нашими конфликтами, как это было до Вероны. Вместо этого Наддель надевала свою ковбойскую шляпу, я брал свою, и мы вместе топали в сад, чтобы поухаживать за лошадьми. Мы бежали к привычкам, к самым любимым привычкам, которые придавали нам уверенности.
Но недаром говорится, что былая любовь не греет. Я могу это подтвердить. Наддель не говорила: "Знаешь, я откажусь от шампанского, буду заботиться о доме, сделаю его уютным для нас". Да и я не говорил: "Я никогда больше не уеду!" Позднее мы сошлись во мнениях, что это было нашей ошибкой, сходиться вторично. В принципе, сразу было ясно, что так не может длиться целую вечность.
"Послушай" - снова и снова говорила она о том, о чём мы за 7 лет ни разу не говорили - "я хотела бы выйти за тебя замуж и родить ребёнка". С каждым месяцем и с каждой газетной статьёй, которая в 2344 раз проваривала четырёхнедельный брак между мной и Вероной, Наддель становилась всё беспокойнее и несчастнее. Как будто она подцепила вирус, который намертво засел в её голове.
Но я с трудом мог представить себе брак и детей с Наддель. Она безудержно рыдает, если по телевизору Лэсси прищемит себе лапу. Но когда Марелин, моя маленькая принцесса, разбила себе колено и расплакалась, она даже не пошевелилась. "Иди к папе" - отвечала она - "он лучше, чем я, подует на твоё колено, чтобы оно не болело". Ни любви, ни искренности, ни нежности в обхождении с моими детьми. Для неё они были маленькими нервозными засранцами. По-моему, я ни разу не видел, чтобы она за всё это время хоть раз поцеловала их.
Когда я спрашивал: "Скажи, Наддель, почему ты не говоришь "добрый день!" моим детям?", она отвечала: "Они тоже не здороваются со мной!" Я сердился не на шутку: "Слушай, Надя, ты же взрослая, а они дети! Ты должна идти им навстречу! Откройся им, будь поласковей, поиграй с ними. Вот увидишь, ты покоришь их сердца" - "Гм, ну, если ты так думаешь..." - отвечала она. Не проходило и получаса, как снова затевалась ссора. "Ты мне не указ!" - кричал Марки. И Наддель бежала ко мне: "Видишь, я же говорила, твоя жена настраивает их против меня!"
Характерно, что Марелин, которая за все эти годы не знала ни одной другой моей подруги, после расставания не раз выпытывала: "Папа, скажи, а куда подевалась Наддель?"
Наддель становилась постепенно всё больше похожей на неряшливую бабу, она перестала следить за собой. Её волосы, издавна очень чувствительные и требующие постоянного ухода, теперь просто свисали. Впрочем, их состояние было на совести Реци Гомана, пресловутого визажиста, который, наращивая ей волосы, чуть не сжёг корни. И теперь её пряди были безвозвратно испорчены. Но это беспокоило Наддель не сильнее, чем её зубы, которые вследствие курения постепенно принимали карамельный оттенок. "Слушай, Наддель, надо что-то с этим делать" - давил я на неё - "Вот Томас Андерс отбелил себе зубы в Америке. Это круто выглядит!" - "Ну да, раз уж ты так думаешь..." - отвечала она. Но ей самой это и в голову бы не пришло. Ей было наплевать, какие у неё зубы, коричневые, зелёные или в полосочку.
Наши отношения впали в кому. Наддель занималась своими делами, я своими. Она выпивала, я вкалывал. И если бы я время от времени не поглядывал наискось на неё, мы бы до самой смерти жили в параллельных мирах. У двери мог звонить Курьер из UPS Sturm, принёсший важную посылку, а Наддель преспокойно сидела на диване. Звонок не пробуждал у неё никаких рефлексов, хоть бы за дверью стоял сам Папа Римский.
Если я в сердцах спрашивал: "Почему ты не открываешь?", она отвечала только: "Я же знала, что это не для меня". Я в бешенстве орал: "Тогда забери у меня сразу всё вместо того, чтобы сидеть на моей шее!" Она в ответ: "Да какое мне дело до твоих посылок?!" А я ревел: "В конце концов, мы живём здесь вместе! Ты не платишь за своё жильё!"
Мы до того доводили друг друга, что под конец слышалось только: "Тогда проваливай, ты мне больше не нужна!"
«« ||
»» [115 из
133]