Дина Рубина - Белая голубка Кордовы
Но девочка оказалась чрезвычайно, пугающе умной – за все дни подвальной отсидки не издала ни звука, и хотя к тому времени уже начала говорить, умолкла совсем, надолго.
Чуть ли не до конца войны. Так что когда возникла Клава – а та кормилась тем, что ночью переправляла евреев на румынскую территорию: доводила до моста и там передавала священнику, который дальше вел, и брала по-божески, не наглела, – Нюся бодро уложила манатки.
В путь собралась вся семья, небольшая толпа голодранцев, – вот, опять ночной исход из Мицраима[9], опять бегство от нового фараона… Однако на середине пути, почти у самого моста, деда Рувима прихватила астма, которую он нажил, всю жизнь терзая легкие смрадом вонючих кож. Задыхаясь, он выкашлял: – Все, не могу больше, вернусь… Идите без меня. Соня ответила: – Ты что, папа, рехнулся? Никто уже никуда не идет, ша, мы вернемся все, не бросим же тебя.
Все, сказала ей Нюся, но без меня.
Перевязала покрепче на своем толстом животе шерстяным платком Риориту и зашагала в направлении моста. А те вернулись все, большая семья: Соня с мальчиками десяти и шести лет, бабушка Рахиль, инвалид детства дядя Петя, его жена Рива… Ну и дед Рувим, само собой.
Вернулись все в подвал, в кромешную тьму, слабо колеблемую огоньком свечи, к бочке с квашеной капустой, накрытой каким-то большим и твердым, но холстяным на ощупь щитом, оставленным здесь зачем-то этим гопником-комиссаром Захаркой… Поначалу они продавали соседям оставшееся серебро; когда серебро кончилось, соседи выдали их полицаям. Это – всё.
В смысле – и так далее.
Но здесь необходимо отступление о геройской гибели деда Рувима.
В одну из немногих оставшихся им ночей тот вылез из подвала – покурить. И услыхал женские крики о помощи.
Немцы куда-то, впрочем, известно куда, волокли пойманную ими бабу. И дед Рувим, бесстрашный сапожник-модельер, бросился на крики.
«« ||
»» [28 из
206]