Дмитрий Емец Мефодий Буслаев Маг полуночи
«Неужели приступ? И какой сильный! Ай-ай-ай!» — испугался Басевич, роняя книжечку и мгновенно забывая об умственной гимнастике.
В робком ожидании нового пробуждения вулкана, Сергей Тарасович замер на стуле, однако мучительные колики, к счастью, прекратились. Вскоре к очеркисту вернулась его обычная самонадеянность, и, атакованный аппетитом, он занес вилку над селедкой, нацеливая кусочек получше.
В этот нехороший миг разделанная селедка изогнулась на тарелке и, открывая мертвый рот, укоризненно произнесла:
— Алеутский бог! Ты что, вьюнош, совсем офонарел? А ежели мне будет бо-бо?
Вилка звонко упала на стол. Басевич замер, по-рыбьи заглатывая ртом воздух. Его испуганные глаза впились в селедку, но та уже вновь безо всяких признаков жизни лежала на тарелке. Более того, было хорошо видно, что она выпотрошена.
«Проклятые коктейли! Никогда не знаешь, каким копытом они тебя лягнут! Мерзавец Вольф, чуть меня не угробил!» — расслабленно подумал очеркист, вспоминая про вчерашний прием во французском культурном центре, на котором критик Вольф Кактусов спаивал его мудреными коктейлями. Завистливый Кактусов надеялся, что Басевич, если его напоить, совершит какой-нибудь роковой промах, но, разумеется, просчитался. Даже после шестого коктейля Басевич вел себя как истинный мудрец: все видел, все слышал, все ел и при этом помалкивал в тряпочку.
Зато теперь, на другой день после приема, коктейль, как оказалось, странным образом аукнулся говорящей селедкой.
Объяснив себе все происходящее, Басевич успокоился. На селедку ему смотреть не хотелось. Он напился чаю, взглянул на часы и, спохватившись, что к двенадцати приглашен на открытие персональной выставки художника-авангардиста Игоря Хмарыбы, заспешил в Центральный дом художника. Спешка сказалась на способе перемещения маститого очеркиста самым невероятным образом. С почтенного галопа он перескочил на курцгалоп, а оттуда, сообразив, что совсем уж припозднился, махнул резвым казацким наметом к метро.
Выставка Игоря Хмарыбы проходила в одной из частных галереек на территории ЦДХ. Тепло поздоровавшись с художником и поздравив его с несомненным творческим успехом, Басевич бегло осмотрел выставленные работы. Затем съел три бутерброда и выпил два бокала шампанского. После чего спокойно открыл блокнотик и важно прошел вдоль стены, разглядывая картины более подробно и делая краткие заметки. Ради этого его, собственно, и приглашали. Надо было отрабатывать бутерброды и шампанское.
Заметив на одной из картин красную рыбу на блюде, Басевич вздрогнул. Он уже успел забыть об утреннем происшествии, однако теперь это невольное воспоминание заставило его сердце забиться в неизъяснимой тоске. Оно колотилось так, будто грудная клетка давно ему опротивела, стала тесной и тошной, словно сердцу хотелось вырваться и улететь прочь, туда, где в окно пробивался нахально синий и восторженный осколок неба. Разумеется, Басевич, как человек сугубо материалистический, не понял томления своего сердца и объяснил все очень просто: «Ай-ай-ай, стенокардия разыгралась! Сорок восемь лет — самый возраст для инфарктов. Так вот дернет однажды, и все!» — Ай-ай-ай, милый вы мой! Что с вами? Щеки у вас как бумага! Может, валокординчику? — неожиданно прозвучал рядом вкрадчивый голос.
«« ||
»» [165 из
275]