Д.Емец - Таня Гроттер и пенсне Ноя
Акции прыгали то вниз, то вверх, стабильных позиций было мало, и Дурнев никак не мог сообразить, куда вложить деньги, вырученные от продажи золотого унитаза и стиральной машины. Со стиральной машиной случай вообще был уникальный. Когда Халявий — или, точнее, царь Мидас — дотронулся до нее, то золотой стала не только машинка, но и находившееся в ней белье. Дурнев умилялся весь вечер, разглядывая свои драгоценные носки. Один носок он решил сбагрить в музей современного искусства, другой же оставил дома на память.
Не успел Дурнев определиться с акциями, как в дверях, точно круглый мексиканский кактус, выросла бугристая, потертая жизнью и судьбой голова Халявия. Оборотень деловито осмотрелся. В руках у него была небольшая кастрюля, которую он, точно официант, держал не то в салфетке, не то в полотенце.
— Ваша овсянка, сэр! — сказал он пискляво.
— Ненавижу овсянку! Лучше овсянки может быть только ее отсутствие! — сказал дядя Герман.
— Германчик, но как же так? Ты же вчера говорил, что любишь! — огорчился Халявий.
— Я пошутил. Овсянку любят лишь англичане. Вся прочая любовь к овсянке — чистейшей воды плагиат! — сказал Дурнев. — К тому же ты наверняка не мыл кастрюлю! Максимум ты ее вылизал, не правда ли?
Щечки у оборотня порозовели.
— Вечно ты придираешься, братик! Я хотел, то ись, как лучше!
— Знаю я, чего ты хотел! Так и быть: можешь сходить сегодня к манекенщицам, только не притаскивай их сюда. Нинель будет сильно не в духе. А когда она не в духе, у этих куколок запросто могут оторваться ножки.
Халявий завыл от восторга. Он подпрыгнул, прищелкнул ножками и кинулся целовать дядю Германа.
«« ||
»» [179 из
243]