Энн Райс - Интервью с вампиром
Он сидел на кровати, наклонясь вперед, и разговаривал с сыном, умолял ответить ему. Он говорил, что лучше его самого понимает глубину и горечь разочарования, пережитого Лестатом. Он походил на живой труп, и только отчаянный порыв воли поддерживал жизнь в этом слабом теле. Лихорадочно блестевшие глаза глубоко ввалились в глазницы, губы дрожали, и желтоватый рот представлял собой ужасное зрелище. Я присел на кровать, глядя на него с болью, и протянул ему руку. Невозможно передать, насколько его вид потряс меня. Когда убиваешь, все происходит очень быстро и почти незаметно для самой жертвы. Но теперь я видел перед собой медленное угасание жизни в теле изможденном, но все еще отказывающемся сдаться вампиру, годами сосавшему из него соки, имя которому — время.
«Лестат, — сказал он, — не будь жесток ко мне, хотя бы один раз в жизни. Стань на мгновение тем мальчиком, которым ты был когда то. Сын мой, — он повторял вновь и вновь. — Сын мой, сын мой». Он пробормотал что то, чего я не разобрал, кажется, о поруганной невинности. Но я заметил, что он вовсе не бредит, наоборот, находится в исключительно ясном сознании. Бремя прошлого навалилось на него неподъемной тяжестью, а настоящее не могло дать ему облегчения. Потому что это была смерть, и с ней он отчаянно боролся. Я знал, что могу помочь ему, если постараюсь. Я наклонился вперед и тихо прошептал: «Я здесь, отец». Мой голос мало походил на голос Лестата, но он тут же успокоился, и мне даже показалось, что его мучения вот вот прекратятся. Но вдруг он вцепился в мою руку, как тонущий хватается за соломинку, и судорожно заговорил о каком то деревенском учителе (имени я не расслышал), что он считал Лестата блестящим учеником и уговаривал отдать его в монастырскую школу. Он проклинал себя за то, что отказался, забрал Лестата домой и сжег его книги. «Ты должен простить меня, Лестат», — плакал он.
Я крепко сжал его руку в своей, надеясь, что это может сойти за ответ, но он повторил: «У тебя есть все, что душа пожелает, но ты холоден и груб, как я в те годы, когда наша жизнь состояла из голода, холода и каторжного труда! Лестат, вспомни, ты был лучшим из всех! Бог простит мне, если ты простишь».
В этот момент подлинный Исав появился в дверях. Я жестом попросил его молчать; но он не обратил внимания, и мне пришлось вскочить с постели, чтобы старик, услышав его голос, доносящийся издалека, не заподозрил неладное. Лестат сказал, что завидев его, рабы разбежались.
«Убей его, Луи! — Впервые я услышал мольбу в его голосе. Он в ярости заскрипел зубами. — Ну же!» «Подойди и скажи, что прощаешь ему все, даже то, что он забрал тебя из школы!» — ответил я ему.
«Зачем, — прошептал Лестат с гримасой, сделавшей его лицо похожим на череп. — Забрал меня из школы! — Он воздел руки к небу и прорычал: — Проклятие! Убей его!» «Нет, — повторил я. — Либо ты простишь его, либо убьешь сам. Выбирай».
Старик умолял нас объяснить, в чем причина нашего спора.
«Сын мой, сын мой», — кричал он, и Лестат начал приплясывать на месте, словно сумасшедший.
Я выглянул на улицу из за занавесок. Рабы окружали дом. Цепь медленно, но неотвратимо приближалась.
«Ты был Иосифом среди своих братьев, — говорил отец Лестату, —ты был лучшим. Но откуда я мог знать? Я понял это, только когда ты ушел из дома, долгие годы я не видел от них ни заботы, ни утешения. Ты вернулся и забрал меня с нашей фермы, но ты изменился. Это был уже не ты. Не тот мальчик, которого я знал».
«« ||
»» [28 из
207]