Дмитрий Глуховский - Будущее
Даю ей пощечину – легко, но ей достаточно. Она ахает, а я берусь своими жесткими, окоченелыми пальцами за ее челюсть – все ее лицо в моей ладони – и давлю указательным и большим в ямочки на ее щеках. Она открывает для меня рот, и я погружаюсь до упора. Эллен пробует изобразить удовольствие, пробует двигаться сама – но не попадает мне в такт. И тогда я просто зажимаю ее голову в тиски, превращаю ее в предмет, в станок, использую ее, применяю, насаживаю, отталкиваю, снова насаживаю – она кашляет, плюется, ее чуть не тошнит, но она смотрит мне в глаза, как ей было сказано. Не отводит взгляда ни на секунду. Я не слышу ее зубов, может, она тоже делает мне больно исподтишка, – но я думаю, она слишком поглощена сейчас собой, чтобы думать обо мне. Я стремлюсь еще дальше, трусь о ее места, не предназначенные природой для соития – совсем мягкие, такие тонкие, что их, кажется, можно прорвать. Затыкаю ей глотку, она дергается – нечем дышать, – и я отпускаю ее подышать на секунду. На секунду.
Вижу слезы в ее глазах – но косметика у нее влагостойкая, не смажется. Гладкие чистые щеки блестят, перемазанные. Поднимаю ее с колен, целую в губы. Потом толкаю на постель – со стороны господина Шрейера, если судить по прикроватным тумбам – лицом вниз, сам забираюсь сзади, усаживаясь голой задницей на сенаторскую подушку, сдергиваю, до колен приспускаю белую кружевную ленточку, в которой Эллен прячет свою голую маленькую промежность, шлепаю ее по распустившимся губам, макаю в нее пальцы, хватаю под живот и поднимаю к себе, назад.
Она уже простила мне нашу прелюдию – и сама ищет меня, дрожит нетерпеливо, просит о чем то неразборчиво. Задница у нее крошечная, поджарая – не знаю, как Эллен вмещает в себя мужчин, – но тем мне жадней до нее. Раздвигаю ее, надеваю на себя, пролезаю в Эллен – и обжигаюсь о нее. Она совершает какие то маленькие неверные движения – приноравливается ко мне, может, а может, просто старается прикоснуться ко мне всеми своими кусочками, вспомнить о них, разбудить. Она слишком робко это делает, слишком чутко, будто забыла, для чего мы здесь, и лицо она зарыла в простыню, в скомканное одеяло – прячется от Шрейера, который с улыбочкой подслушивает ее стенания со счастливой фотографии.
Тогда я поднимаю ее повыше за волосы – так, чтобы Эрих все видел, раздвигаю, почти разрываю его Эллен, плюю в нее – и врезаюсь без спроса в трусливо подрагивающий коричнево розовый ободок. Она выгибается, кричит в голос, старается освободиться, но я все время подтягиваю ее поближе, поближе, вворачиваюсь, внедряюсь в нее, разрабатываю, делаю своим. Улыбка у Шрейера присохла к губам, лицо окостенело. Эллен наконец решается посмотреть ему в глаза, а потом, не сводя взгляда, она перестает сжиматься, больше не пытается выдавить, прогнать меня из себя, обмякает, а потом просит освободить одну руку и принимается – сначала стыдливо, а потом все настойчивей – тереть себя, расходясь, расходясь, и вот наконец она слышит мой ритм – и прислушивается к нему, и, предаваясь тому, что только что было болью, подмахивает, подлезает под меня и не кричит – визжит, тонко, протяжно, научившись все таки отдавать себя, как женщине положено себя отдавать.
Эллен доводит себя раньше моего, но не перестает двигаться, даже когда я уже агонизирую, спохватываюсь поздно – и пачкаю ее всю – изнутри, снаружи, пачкаю их супружеское белье, пачкаю свои руки.
Она оглядывается на меня через плечо – и лижет мой палец. А я вытираю свои остро пахнущие ладони о ее волосы и смеюсь.
В ванной комнате – черный мрамор, стекло – Эллен немногословна.
– Это было глупо, – сообщает она мне.
– Это было необходимо, – возражаю я.
– Нам больше нельзя встречаться.
«« ||
»» [594 из
807]