Стивен Кинг
Он вздохнул – протяжно и с печальным звуком, словно ветер, перебирающий осенние опавшие листья. Он снова показал на собачью будку, и я подумал, как это я раньше не заметил запустения, мог бы догадаться и по кускам помета, уже побелевшим и рассыпающимся.
– Я обычно убирал за ним, – сказал Хэммерсмит, – и чинил крышу будки, чтобы не протекала в дождь. И в этом Сэр Галахад походил на южного негра, который тоже этого для себя не делал. Теперь я не прикасаюсь к ней, я даже не подходил туда после несчастья... если то, что случилось, можно назвать несчастьем. Я подошел к собаке с винтовкой и застрелил ее, но с тех пор туда не подходил. Не могу. Может быть, со временем... Тогда я уберу всю эту грязь, а будку снесу.
Явились дети, и мне вдруг очень захотелось, чтобы они не подходили, – больше всего на свете. Девочка была нормальной, а вот мальчик...
Они затопали по ступенькам, глядя на меня, хихикая, а потом направились к двери в кухню.
– Калеб, – позвал Хэммерсмит. – Подойди сюда на секунду.
Девочка – точно его двойня, они были одного возраста – отправилась на кухню. Мальчик же подошел к отцу, глядя себе под ноги. Он знал, что уродлив. Ему было года четыре, наверное, но в четыре года уже можно понять, что ты уродлив. Отец взял мальчика пальцами за подбородок и попытался поднять его лицо. Сначала мальчик сопротивлялся, но когда отец попросил его: «Пожалуйста, сынок», с нежностью и теплотой в голосе, он сделал, как просили.
Громадный полукруглый шрам шел от волос, пересекая лоб и один безразлично сощуренный глаз, и дальше к уголку рта, исковерканного и застывшего в отвратитель-ной гримасе. Одна щека была гладкой и прелестной, а другая – шероховатой, как древесный ствол. Наверное, там была рана, но теперь она наконец зажила.
– У него один глаз, – сказал Хэммерсмит, погла-живая изуродованную щеку мальчика любящими паль-цами. – Слава Богу, что он не остался совсем слепым. Мы на коленях его благодарили. Эй, Калеб?
– Да, сэр, – застенчиво сказал мальчик – мальчик, которого будут немилосердно бить словами, смехом, прозвищами в течение всех лет учебы, которого не будут приглашать поиграть в бутылочку или в почту и который вряд ли будет спать с женщиной, когда наступят времена мужских надобностей, если только не заплатил за нее, мальчик, который всегда будет вне теплого и светлого круга своих ровесников, – мальчик, который, глядя в зеркало в ближайшие пятьдесят или шестьдесят лет своей жизни, будет думать: урод, урод, урод.
– Ну иди, иди ешь свое печенье, – сказал его отец и поцеловал искривленные губы мальчика.
«« ||
»» [98 из
304]