Сергей Викторович Палий Безымянка
Опустив лицо, я смочил губы и принялся жадно лакать, как кот, а затем и вовсе пить глотками. Набирал ледяную воду в ладони, брызгал в лицо, на грязную шею. Зубы от жуткого холода сводило, глотка потеряла чувствительность, тело покрылось мурашками, в голове звенело, а я все пил и пил, и окатывал себя этой драгоценной дикой водой. Кашлял, отплевывался, но продолжал глотать до тех пор, пока на плечи не легли чьи-то руки.
Вздрогнув, я обернулся и уставился на деда. Он что-то говорил. Морщинистые губы шевелились, но уши у меня заложило, поэтому слышался только невнятный шум. Корзина с грибами валялась поодаль опрокинутая, и целая россыпь оранжевых рыжиков ярким пятном расплывалась на земле.
Дед оторвал меня от родника, стянул с себя рубашку и завернул в нее, как младенца. Я схватил его за шею и затрясся от охватившего с пят до макушки озноба.
— Д-де, — судорожно всхлипывая, выдавил я из себя, — д-де, я в-вас п-потерял… Й-я з-заблудился…
— Ну все, все, прекрати, — сказал он в самое ухо. — Нашелся уже, партизан.
Мир поплыл, желудок будто бы сковало льдом изнутри, ноги задрожали — меня словно выволокли нагишом на лютый мороз и поставили босым на снег. Холод растекся по жилам, стиснул мышцы, заполнил разум.
Дед устало вздохнул, взял меня на руки и понес. Вскоре сквозь пелену я разглядел бабушку — она смотрела на меня испуганно и виновато, заломив руки.
— Почти пятнадцать километров, надо же, — хмыкнул дед, обратившись к ней. — Это если по прямой. А он же петлял, как заяц…
После этого я полмесяца провалялся со страшной ангиной — ледяная вода сделала свое дело с перегревшимся организмом. Только чудом не подхватил воспаление легких. Родные вились вокруг, как пчелы, и в конце концов приторная забота надоела до колик.
Зато я навсегда запомнил то странное ощущение, которое испытал возле родника: студеная вода ломит зубы, но ты пьешь и пьешь без остановки, потому что жажда мучила тебя слишком долго. Знаешь, что источник слишком холодный, но не можешь от него оторваться.
«« ||
»» [110 из
271]