Виктор Пелевин - Ананасная вода для прекрасной дамы
Через минуту или две такого безмыслия Олегу стало казаться, что фокус его зрения смещается, и он начинает видеть происходящее со стороны. Было непонятно, как такое возможно, если он по прежнему припечатан к стене. Но потом он понял, что стена, кровать и лампа уже куда то исчезли.
14
Он увидел перед собой бесконечное черно синее пространство. Сквозь тьму бил луч света, расшибавшийся о треугольную живую волну. В тени этой волны было подвешено его бессознательное тело.
Сразу стало ясно, что такое расположение треугольного крыла и его тела не случайно, и свет не доходит до него, потому что он спрятан за треугольным существом. Свет знал только про треугольник, на который он падал. Для света этот треугольник и был Олегом.
Стало понятно и другое – его мысли были нужны треугольному существу, чтобы притянуть с их помощью свет и пропустить его через себя, причем именно в результате этого мысли и возникали. Существо питалось светом, а сам Олег был чем то вроде невидимого живца, на которого этот свет ловился. Само его тело тоже было мыслью, просто очень долгой и способной порождать другие.
Впрочем, ловля на живца была неподходящим сравнением – скорее, треугольник использовал его, чтобы заставить свет возникнуть в пространстве. Свет был любовью, милостью, состраданием – и треугольник поглощал его, хотя предназначалось сострадание в конечном счете Олегу.
Можно было сказать, что Олег играет роль противовеса. Можно было назвать его как угодно иначе: блесной, моральной необходимостью, могилой неизвестного солдата и даже отбросом, потому что все его многочисленные мысли были, в сущности, просто экскрементами треугольного существа – тем, во что превращался поглощенный им свет. Истина не укладывалась ни в одно из этих определений, но, хоть и трудно поддавалась формулировке, сама по себе была проста.
Весь огромный человеческий мир с его народами и языками был сложным запутанным помыслом, который требовал для своего существования много много света – и поэтому Олег был вынужден думать всю жизнь, как корова жует сено, или галерный раб передвигает свое весло, и любые его размышления были частью единой грандиозной мысли.
Но предъявить по этому поводу претензию в какую то верховную инстанцию было невозможно, потому что ни помысла, ни инстанции на самом деле не было нигде за пределами самого Олега – он существовал именно для того, чтобы все это думать, а как только он переставал это делать (так случалось, когда тело умирало), думаемый им мир исчезал так же просто и естественно, как исчезала тень, когда выключали свет.
Мир, в котором Олег провел всю жизнь, действительно был тенью. Он состоял из переработанного треугольником света и был похож на выхлоп авиационного двигателя, засасывающего в себя керосин. Мир был потоком нечистот, вечным сумраком и цепной гирей, заставляющей часы тикать, и нигде за его пределами о нем ничего не было известно. Исчезая, он не нарушал никаких равновесий. Свет становился невидимым, когда пропадал освещенный им мир, и любые вопросы по поводу происходящего исчезали – потому что некому было спрашивать и отвечать.
«« ||
»» [164 из
219]