Ник Перумов - Алиедора
Затекли спина и ноги, Алиедора кое-как меняла позу. Тьма стала совершенно непроглядной, она не видела собственных ладоней. Наверное, этого можно было бы испугаться – но снаружи доносился скрип полозьев, фырканье тягунов, порой – резкие выкрики погонщиков. Сквозь плотные шкуры пробивался свист ветра, резкие птичьи голоса – крылатые трупоеды следовали по пятам за северянами, получая обильную трапезу.
Алиедора ждала. Сколько её тут продержат? День, два, три? И вообще, когда будут кормить? Когда дадут справить нужду?
Однако ящик не открывали. Кулачки доньяты забарабанили в стенку – напрасно. Петли не скрипнули, крышка не откинулась.
Она закричала. И вновь – никакой реакции.
«Нет, нет, ничего страшного. Это просто испытание… ещё одно, быть может – одно из многих. Испытание. Повторяй это себе, повторяй как молитву, и оно сбудется. Всё обернётся именно тем, чем ты хочешь, – испытанием.
Терпи, терпи, терпи. Ты можешь победить только одним – терпением. Они должны увидеть, что тебя не запугать. Ни кровью, ни тьмой пополам с довольно-таки обычными неудобствами – не встать, не выпрямиться, не вытянуться. Ну, подумаешь, ничего не видно! Зато можно пощупать, ощутить – шершавость досок, неровности сучков, да ещё смотри, как бы заноз не насажать: как их потом вытягивать во мраке?»
Она пыталась храбриться. Старалась, чтобы тёмный ящик показался нелепой шуткой, вроде как у скверных рыночных комедиантов.
Однако что-то шло не так, совсем не так. Во-первых, воздух сделался неощутим. Во-вторых, тело Алиедоры словно лишилось разом всех естественных надобностей. Вот просто лишилось, и всё тут, понимай как хочешь. Только ныли затёкшие ноги, никак не пристроишься, не уляжешься, не свернёшься комочком.
А затем стали исчезать пробивавшиеся снаружи звуки. Сперва они звучали всё глуше и глуше, пока наконец не исчезли совсем. Нет, на узилище Алиедоры не набрасывали новых шкур – всё раньше доносившееся снаружи пусть и негромко, но постоянно теперь таяло и тонуло в навалившейся тишине. Вскоре «с воли» уже не пробивалось ничего. Алиедора могла слышать только себя – царапанье её ногтей по доскам, шорох одежды; доньята попыталась говорить с собой вслух и сама испугалась – голос звучал дико и сдавленно, словно чужой. Да и слова с губ срывались совсем-совсем чужие, она даже не могла разобрать, что же произносит её собственный рот.
Она испугалась. И замолчала. А темнота продолжала сгущаться – теперь в ней тонул даже кашель.
«« ||
»» [174 из
424]