Ник Перумов Череп на рукаве
«Амёба» скрылась, мирно так уползла себе, уколыхала через лес, по каким то своим важным амёбьим делам. Я уже совсем было собирался запросить команду на отход – делать тут больше нечего, этим реактором должны заниматься научники, а не солдаты, – когда тишь с благодатью для нас кончились.
...Наверное, что то подобное случилось и с вертолётом. Один из солдат, кто то из головы колонны, невесть зачем швырнул в «воду» валявшуюся под ногами ветку. Медленный водоворот подхватил её, понёс вперёд... стали истончаться черенки листьев, сами листья быстро пожелтели и стали распадаться... и тут прямо из глубины на поверхность вырвался, почти что взорвавшись, громадный коричневый пузырь. То, что одним неразличимым движением оказалось на берегу, возле незадачливого десантника, не поддавалось никаким описаниям – какая то мешанина толкательных, прыгательных и хватательных конечностей. Невероятная скорость. Фантастически быстрые рефлексы. У нас они тоже были ничего, но у этой твари, наверное, , вместо синапсов был прямой контакт. Прямая иннервация.
С громким костяным треском хватательные отростки захлестнулись вокруг брони. Твари не потребовалось даже мига, чудовищным прыжком, не поворачиваясь, она метнулась назад, в живой студень. Самые быстрые из нас успели выстрелить, но пули только чмокнули по вязкой маслянистой поверхности. Миг спустя загремели все пять десятков «манлихеров», кто то, разойдясь, выпустил гранату из подствольника. Никто не бросился к урезу «студня». Ясно, что упавший обречен и всё, что мы могли для него сделать, – это избавить от мучений.
Не бросился никто, кроме меня. Глупый и атавистический порыв, который нельзя проявлять среди солдат рейхсвера. Они будут до последнего драться за раненого, которого можно вытащить, но...
Граната ушла под поверхность, разорвалась в глубине. Живое «желе» взволновалось. Из темноты вверх рванулись десятки коричневых шаров – громадный организм реагировал на опасность. Теперь все уже палили с упоением, пули рвали поднимающиеся зародыши, крошили те, что уже успели вспучиться, набрякнуть тяжёлыми, истекающими сукровицей, лимфой и сывороткой опухолями. Захлопали гранатомёты. У кого то впереди оказался огнемёт, и черно рыжая дымная струя зазмеилась по упругой глади «реактора». Громадный водоворот закружился сильнее и быстрее, поднялись волны; коричневые пузыри, беспощадно расстреливаемые на самом краю резервуара, быстро сменили тактику, откатившись в центру сотворённого неведомыми руками «озера». Рванулись вверх настоящим гейзером. Крупных среди них почти не было. Мелочь, наподобие мыльных пузырей, какими до сих пор забавляется ребятня.
Ну конечно. Нельзя считать противника дураком. Кажется, никто ещё не понял, чем это сейчас обернётся.
– Вглухую! – заорал я в переговорник. «Вглухую» означало максимально возможный режим герметизации. Сколько то нам это поможет продержаться. Едва ли эти твари, даже со своими кислотами и энзимами, с катализаторами и прочей гадостью, помимо старого доброго яда, смогут так уж быстро вскрыть броневой комбинезон в режиме полной защиты, когда и спереди, и сзади, и в паху, в под коленями, и на сгибах сходятся гибкие пластины модифицированного кевлара, почти не оставляя щелей, как в древних рыцарских доспехах. В таком не сильно побегаешь, но всё таки лучше, чем обычное, как говорится, хб/бу... – Отходим! – продолжал кричать я своим. Стрелять бесполезно, здесь, возможно, помогли бы разрывные термитные снаряды или зажигательные бомбы, но за неимением гербовой пишем, как водится, на простой.
Моё отделение повиновалось немедля. Всё таки имперская дисциплина иногда оказывается очень полезной, прямо таки незаменимой. Мы опрометью ринулись под защиту деревьев, пусть даже и эфемерную. Я не переставал вызывать командиров остальных отделений, однако услыхал в ответ одну лишь брань.
Идиоты. Это не доблесть, а глупость. Всё равно, что выйти на взлётное поле с кувалдой и лупить по дюзам готового к старту челнока, дожидаясь, пока тебя обдаст раскалённой струёй из сопел.
Я знал, что последует. И это последовало. Сперва негодующие вопли кого то из штабных, может, даже нашего ротного; а потом эфир забили истошные крики и беспорядочная стрельба. Отчаянно отдававшиеся в последние мгновения бесполезные команды очень быстро исчезли в таких криках, что меня едва не вывернуло наизнанку. Крик боли, непереносимой, невозможной и неописуемой. И гудение, басовитое торжествующее гудение сотен тысяч прозрачных трепещущих крыльев.
«« ||
»» [245 из
417]