Питтакус Лор - Я-ЧЕТВЕРТЫЙ
– Ты – Наследие Лориен, Джон. Ты и другие. Единственная надежда, которая осталась у планеты. Секреты, – произносит он и заходится в кашле. Еще кровь. Его глаза снова закрываются. – Ларец, Джон.
Я крепко прижимаю его к себе. Его тело становится вялым. Дыхание такое слабое, что это почти и не дыхание.
– Мы вернемся вместе, Генри. Я и ты, я обещаю, – говорю я и закрываю глаза.
– Будь сильным, – продолжает он, тут же начинает слабо кашлять, но все равно старается говорить. – Эта война… Можно победить… Найди других… Шестая… То могущество, что… – произносит он и умолкает.
Я пытаюсь встать, держа его на руках, но у меня нет никаких сил, их едва хватает на то, чтобы дышать. Вдалеке я слышу рев чудовища. Пушки все еще стреляют, звуки доносятся из за трибун стадиона, там же сверкают и вспышки, но с каждой минутой стрельба убывает, и в конце остается звук только одной пушки. Я опускаю Генри на своих руках. Я кладу руку ему на щеку, он открывает глаза и смотрит на меня – я знаю, что в последний раз. Он слабо дышит и медленно закрывает глаза.
– Я бы не хотел пропустить ни секунды из того, через что мы прошли, малыш. Даже в обмен на всю Лориен. Даже в обмен на весь чертов мир, – говорит он, и, когда последнее слово слетает с его губ, я знаю, что его больше нет. Я сжимаю его в объятиях, трясу, плачу, меня охватывают отчаяние и безнадежность. Его рука безжизненно падает на траву. Я прижимаю его голову к своей груди, качаюсь взад и вперед и плачу так, как не плакал никогда прежде. Кулон у меня на шее светится голубым, на долю секунды тяжелеет, а потом меркнет и возвращается в обычное состояние.
Я сижу на траве и держу Генри, когда замолкает последняя пушка. Боль покидает меня и с холодом ночи я чувствую, что и сам начинаю угасать. Надо мной светят луна и звезды. Ветер доносит какое то хихиканье. Я прислушиваюсь. Поворачиваю голову в сторону звука. Сквозь головокружение плывущим взглядом я различаю скаута в пяти метрах от меня. Длинное пальто, шляпа, надвинутая на глаза. Он сбрасывает пальто и снимает шляпу, обнажая бледную безволосую голову. Он тянется за спину и достает из за пояса охотничий нож с лезвием не короче тридцати сантиметров. Я закрываю глаза. Мне уже все равно. Скрежещущее дыхание скаута приближается, три метра, потом полтора. А потом шаги останавливаются. Скаут стонет и начинает издавать какие то булькающие звуки.
Я открываю глаза, скаут так близко, что я чувствую его запах. Нож выпадает из его рук, а из того места в груди, где, я думаю, должно быть сердце, торчит конец мясницкого ножа. Нож вытаскивают. Скаут падает на колени, потом на бок и обращается в кучу пепла. За ним, держа нож в дрожащей правой руке, со слезами на глазах стоит Сара. Она кидает нож, бросается в мою сторону и обхватывает меня руками, мои же руки обнимают Генри. Я держу Генри, когда моя собственная голова падает, и все меркнет и пропадает. Бой закончился, школа разрушена, деревья попадали, трава на футбольном поле усеяна кучами пепла, а я все еще держу Генри. А Сара держит меня.
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ
Мелькают образы, и каждый приносит свою печаль или свою улыбку. Иногда и то, и другое. В худшем случае это непроглядная тьма, а в лучшем – такое яркое счастье, что даже режет глаза. Образы приходят и уходят, словно на невидимом проекторе, который прокручивает чья то рука. Один образ, потом другой. Сухой щелчок шторки проектора. Теперь стоп. Останови этот кадр. Вырежь его, держи рядом с собой и смотри, смотри, черт тебя побери. Генри всегда говорил: ценность памяти определяется той печалью, которую она вызывает.
«« ||
»» [351 из
364]