Юрий Бурнусов - Точка падения
Деревенька тем временем приблизилась. Вернее, мы прибли¬зились к деревеньке.
Самый крайний дом стоял отдельно — на хуторе. Аккуратный штакетник с блестящими шляпками гвоздей. Новенькие крынки висят на штакетнике, типа сушатся. Калитка приветливо распах¬нута, за ней дорожка — присыпана чистым песочком, выложена по краям ровными булыжниками. Ведерко у колодезного сруба, блестящее цинковое. Наливные яблочки на ветвях в ухоженном садике. Веранда свежеокрашенная, на ней — кресло-качалка с пледом через подлокотник. Хорошо иметь домик в деревне! Травка на хуторе была ровненько подстрижена, и за штакетни¬ком тоже — примерно на метр. Словно кто-то склеил модельку хутора из набора для железной дороги — бывают такие, для лю¬бителей, и поставил сверху. Вокруг — сплошное сорняковое буйство, примерно как крапивная оккупация вокруг кладбища. Причем ощущение было, что все известные виды сорняков злобно рвались на территорию хутора, наседая друг на друга, переплетаясь корнями, побегами, плюясь спорами и что там у них еще бывает. Трехметровые стволы борщевика оплетали ка¬кие-то красно-бурые лианы, репейник торчал вперемежку с ка¬мышами.
Я помню примерно такую же историю, когда мы с Аспири¬ном шарились по хуторам в поисках... не важно чего. У одного дома стены лежали на все четыре стороны. Натурально — каждая стена словно упала наружу. Крыша при этом непонятно куда де¬лась. Только фундамент невысокий стоял, бетонный, досками покрытый. Доски причем свежие. И коврик на полу, такой само¬тканый, деревенский. Как новенький, между прочим. Сбоку от коврика — дыра в погреб. Крышки от погреба тоже нигде не вид¬но. А в погребе на полках — бутыли и банки. Соленья всякие, огурчики-помидорчики, грибочки. Аж слюнки потекли. И пере¬сохли тут же — когда там зашевелилось, в погребе этом, заворо¬чалось что-то. Поэтому Аспирин быстро бросил вниз гранату, и мы отнюдь не стали дожидаться, чтобы посмотреть, что из этого получится.
Конечно, и в этот красивенький дом мы с Соболем соваться не стали. А вот остальные дома в деревне были нормальные. Ну, в том смысле, что какими они должны были стать после стольких лет: покосившиеся развалюхи с гнилыми крышами, обваливши¬мися кирпичами, заросшими напрочь бывшими огородами. Хотя все равно то там, то здесь попадались неожиданности — из осы¬пающейся штукатурки торчала блестящая, словно новенькая ар¬матура, жизнерадостным рядком стояли глиняные горшочки, чистенькие, словно их только что протерли влажной тряпочкой. Улица, которая шла между домами, тоже на удивление не заросла бурьяном. Даже колеи были видны, от телеги, правда. А сама те¬лега стояла в конце улицы. Тоже с таким видом, словно ее вот только загрузили новыми крынками, чтоб на базар свезти. Гон¬чары здесь жили, что ли? Ничего такие горшки, красивые. Сей¬час таких уже не делают.
И тут я услышал голос.
Унылый женский голос, который монотонно, совсем без вы¬ражения и даже намека на ласку, пел:
Баю-бай, баю-бай, Ты, собачка, не дай, Ты, собачка, не лай, Нашу Машу не пугай. И в дудочек не гуди, До утра не разбуди. А прийди к нам ночевать — Нашу Машеньку качать. Баю-бай, баю-бай, Ты, собачка, не лай. Белолапа, не скули, Нашу Машу не буди. Ночка темная, не спится, Наша Машенька боится. Ты, собачка, не лай, Ты мне Машу не пугай!
Мне стало не по себе. Голос на мгновение прервался, после чего так же уныло и монотонно завел:
Наша перепелочка Старенькая стала, Ты ж моя, Ты ж моя Перепелочка...
«« ||
»» [209 из
324]