Аннотация
"Вот ты и выросла, дитятко..."
Выросла, по-другому не скажешь. Совсем взрослая стала. Любо-дорого посмотреть, как хозяйствует в доме и у печи. Один за другим шлёпаются на блюдо блины - тонкие, кружевные, нарядные, любо-дорого поглядеть. И собой хороша младшая доченька... Ну, может, не такая красавица, какими удались старшие - сами вбеле румяны, косу русую пальцами не обоймёшь, - но тоже не из таких, от кого люди с жалостью отводят глаза и поспешно говорят родителям: "Но зато, наверное, умница!.."
Правду молвить, в девочках-малолетках её считали дурнушкой. Худенькую, маленькую, с редкими волосёнками... И это чуть-чуть не довело до беды. Было дело, собрались они с отцом в Большой Погост, навестить дальнего родича... То есть по крови не такого уж дальнего - прадед, что выложил печь, с его прадедом были троюродные братья. Дальность заключалась скорее в том, что в той семье без конца роднились с сольвеннами, так что за три поколения ничего своего, веннского, почти уже не осталось. Даже "акать" в разговоре начали совсем по-сольвеннски, произнося "кАрова" и "мАлАко", слушать-то противно. И вот родственник ляпнул прямо при доченьке, думая, вероятно, что дитя десяти вёсен от роду ничего ещё не способно понять: "Да никак в безлунную ночь она у вас родилась... Кто же у неё, у бедняжки такой, бус-то станет просить?"
Что же, доченька вправду ничем тогда не оказала, что слышала, а услышанное - уразумела. Играла себе и играла в залитом предвечерним солнцем уголке двора, гладила кошку, предлагала ей поймать кусочек верёвки... А только потом хватились дитятка - тут и нету его! Мать хорошо помнила, как всполошилась, как кинулась за ворота искать... Только искать-то не понадобилось. Почти тотчас с облегчением увидала: вот она, доченька, жива-здорова, идёт навстречу радостная и довольная. Идёт и... ведёт за руку того человека. Серого Пса, а ведь про них все тогда думали, что вот уж двенадцатый год нет никого... С косами, заплетёнными из-под низу вверх, как подобает недавно пролившему кровь... И на одной из тех кос играет, искрится доченькина хрустальная бусина!.. Вот, мол, вам всем! Неча говорить, будто нехороша и не придут ко мне женихи!.. А вот и пришёл! Да без вашего на то позволения! Да ещё и вперёд раскрасавиц старших сестёр!..
... А он - взял бусину, путник бездомный, сирота истреблённого рода. Ещё б ему было не взять!..
Долго они потом держали детище в строгости... Потому - видели: помнит она того человека, никак не хочет забыть. И ещё было замечено, что самые свирепые псы, отродясь не любившие надоедливой ребятни, с Оленюшкой сделались ласковы, точно была она их собственным выкормышем. С чего бы такое? Ох, как же всё непросто на свете...
... Но ничего. Всё это сегодня закончится. Уже на самом донышке осталось теста в круглой деревянной мисе, из которого большой ложкой отмеривает его доченька на жаркие сковородки. Новая бусина блестит у неё между ключиц, недавно вручённая, на шнурке, сплетённом из красной, чёрной и белой ниток. Знак готовности принять сватовство.
Одно только плохо: всё молчит дитятко. Не шепчется с матерью, не тянет напоследок из неё жгучие женские тайны, краснея радостно и тревожно, как когда-то старшие сестры. Делает вид, будто занята одними только блинами и ни о чём ином помыслов даже не держит. Проворно снуют её руки над двумя сковородками, мечется у горла ясная бусина, вспыхивает многоцветными огоньками...
И мать молчит. Может, в самом деле не стоит ей нарушать сосредоточения дочери? Обо всём они с нею уже переговорили, всё обсуждали, всё решено.
Тихо шипит сковородка. Это вылито из мисы последнее тесто. Больше и толще других получается блинок, и нету в нём кружевных нарядных отверстий. Не блин - лепёшка! Что делать с таким?
«« ||
»» [125 из
261]