Аннотация
- Ты прости, славная... - задыхаясь, выдавливал Шаршава Щегол. - Не могу... как сестра ты мне... Тебя стану обнимать, а буду Заюшку видеть... не могу я...
Оленюшка посмотрела поверх его головы на верстак и на то, что до этого мгновения укрывалось от её взгляда. Там стоял кованый железный светец. И, как ни радовали глаз прежние поделки Шаршавы, рядом с этим светцом они были - точно серенько одетые неумехи, вздумавшие встать в летнем хороводе рядом с первой рукодельницей рода. Знать, всю боль и всю силу души вложил молодой кузнец в эту работу... Точно живая, сидела на железном пеньке зверюшка - пушистая заюшка. Сидела, забавно сложив передние лапки, тянулась мордочкой вверх - навстречу песне щегла, устроившегося на лиственной ветке...
Подобные подарки, полученные от суженых, жёны петом не просто хранят - внучкам и правнучкам своим завещают, чтоб знали, глупые, - вот она какая, Любовь.
Оленюшка высвободила одну руку, стала гладить Шаршаву по буйной растрёпанной голове:
- Не плачь, братик... Вставай, пора нам идти.
Вот всё и случилось. Вот и сказано то, что мы с тобой должны были друг другу сказать, но до последнего не решались и не говорили, ибо святотатственные и страшные это слова, и за них не бывает и быть не может прощения. Волю родительскую переступить - мыслимо ли?.. Не по Божьей это Правде и не по людской. Но что делать, если ещё немыслимей - повиноваться?.. Есть ли Правда, по которой выйдем чисты?..
... И получилось, что стала та светлая весенняя ночь для Пятнистых Оленей воистину тёмной и скорбной. Потому что навстречу родне вышли из маленькой кузницы не жених и невеста, а брат и сестра. Весело гомонившие Олени тотчас умолкли, увидев невиданное: стоя перед людьми, парень и девка надвое разорвали толстый, точно лепёшка, дымившийся в ночном воздухе блин - и стали есть, делая невозможным сватовство, а свадьбу - тем более. Никто не успел их остановить. Злосчастная Барсучиха в один миг постарела на десять лет: меньшая доченька, не стыдясь, смотрела ей прямо в глаза и не отводила, не прятала взгляда. И было в её лице что-то такое, отчего у матери замерли на языке готовые сорваться слова.
А потом Оленюшка развязала крепкую нитку и сняла с шеи хрустальную горошину.
- Не нужна она мне, - проговорила тихо и просто. - Я свою бусину уже отдала.
Сверкнули в лунном луче искристые грани - сверкнули в последний раз и погасли, пойманные текучей водой. Белый ручей, сын могучего Звора, шустрый внучек великой Светыни, оттого Белым и назывался, что бежал вприпрыжку, пенился и кипел, ударяясь о гранитные лбы, торчавшие из берегов. Что в него кануло, того вовек не сыскать. Оленюшка же повозилась и стащила носимую поверх рубахи понёву - красно-синюю, с белой ниткой. Сложила на тропинку и низко поклонилась родителям:
«« ||
»» [135 из
261]