Дмитрий Силлов - Закон проклятого
– Завтра тебе отрежут голову, но сегодня я отрежу тебе что-нибудь менее важное.
Шипя от ярости, парень достал нож из-за голенища сапога, потом отпер замок и шагнул внутрь клетки.
Это был шанс. Пленник подобрался, собрал последние силы, прыгнул вперед и… проснулся.
Бывший старший лейтенант Калашников лежал на убогой больничной кровати, похожей на тюремные нары. Он лежал так уже больше года. И тогда, в плену, и той ночью, когда он бежал через горы, сам не зная куда, отстреливаясь и раня острыми камнями босые ноги, ему было в тысячу раз лучше. Он жил, он двигался, у него была надежда.
Сейчас надежды не было. Проклятая собака навечно приковала его к больничной койке. Всё тело ниже шеи было парализовано. Он мог есть, мог орать в приступах безумия, мог скрипеть остатками зубов, начавших катастрофически быстро выпадать от постоянного стресса и прогрессирующего авитаминоза, мог страшно материть докторов, вытащивших его с того света. Он мог часами смотреть на серый, потрескавшийся больничный потолок и каждый день умолять лечащего врача сделать ему один-единственный укол, который прекратит его муки.
Но врач попался упрямый. Когда бывший лейтенант отказался от еды, в руки ему вонзились стальные иглы. Через них в неподвижное тело проклятый доктор насильно вливал какую-то жидкость, которая не давала Калашникову так запросто уйти из жизни.
Никто не приходил к нему. Он сам не хотел этого. Нет, в Москве у него были старые боевые друзья и родственники, которые, глядишь, и навещали бы калеку раз-другой в месяц, сочувственно кивая и оставляя на облезлой тумбочке пакеты с фруктами. Но чужая жалость была для него, боевого офицера, самой страшной пыткой. Он видел сочувствующие лица родственников и друзей, приходящих к другим больным-соседям по душной восьмиместной палате, – и чудилось ему, что за скорбными масками посетителей мелкими червяками копошатся мыслишки, мол, спасибо Тебе, Господи, что это не я сейчас живым трупом гнию на больничной койке.
А он-гнил. Заживо. Медперсонал, чья зарплата была меньше пособия по безработице, выплачиваемого нищим где-нибудь за границей, в большинстве своем особо не рвался выполнять свои обязанности. Только иногда престарелая санитарка тётя Клава, умеющая материться громко, длинно и заковыристо, откидывала одеяло и, отодвинув огромным марлевым тампоном прозрачную трубку катетера, мыла несчастного, ворча:
– Ишь, разлёгся, окаянный. Давай поднимайся! Долго я буду тут тебе мудё намывать? Пушшай девки помоложе ими занимаются, прости господи. Шевелись, хоть пробуй помаленьку, а то так всю жисть и проваляешься…
Потом она поправляла подушку и уходила, качая головой и шепча про себя:
«« ||
»» [327 из
441]