Аркадий и Борис Стругацкие. Понедельник начинается в субботу.
- Может быть, у него завод кончился? - сказал я с надеждой.
Стелла жалобно сообщила:
- Это просто релаксация... Пароксизм довольства. Он скоро опять проснется.
- Слабаки вы, магистры, - сказал мужественный голос. - Пустите-ка меня, пойду Федора Симеоновича позову.
Все переглянулись, неуверенно улыбаясь. Роман задумчиво играл умклайдетом, катая его на ладони. Стелла дрожала, шепча: «Что ж это будет? Саша, я боюсь!» Что касается меня, то я выпячивал грудь, хмурил брови и боролся со страстным желанием позвонить Модесту Матвеевичу. Мне ужасно хотелось снять с себя ответственность. Это была слабость, и я был бессилен перед ней. Модест Матвеевич представлялся мне сейчас совсем в особом свете. Я был убежден, что стоило бы Модесту Матвеевичу появиться здесь и заорать на упыря: «Вы это прекратите, товарищ Выбегалло!» - как упырь немедленно бы прекратил.
- Роман, - сказал я небрежно, - я думаю, что в крайнем случае ты способен его дематериализовать?
Роман засмеялся и похлопал меня по плечу.
- Не трусь, - сказал он. - Это все игрушки. С Выбегаллой только связываться неохота... Этого ты не бойся, ты вон того бойся! - Он указал на второй автоклав, мирно пощелкивающий в углу.
Между тем кадавр вдруг беспокойно зашевелился. Стелла тихонько взвизгнула и прижалась ко мне. Глаза кадавра раскрылись. Сначала он нагнулся и заглянул в чан. Потом погремел пустыми ведрами. Потом замер и некоторое время сидел неподвижно. Выражение довольства на его лице сменилось выражением горькой обиды. Он приподнялся, быстро обнюхал, шевеля ноздрями, стол и, вытянув длинный красный язык, слизнул крошки.
- Ну, держись, ребята... - прошептали в толпе.
«« ||
»» [128 из
239]