Евгений Сухов - Медвежатник
Городовые с интересом посматривали на сморщенного мужичонку, у которого вместо штанов болтались на бедрах жалкие лохмотья. Все сказанное никак не вязалось с его внешностью.
– А мне каково, Влас Всеволодович! – печально протянул Золотов. – Были времена, когда я останавливался исключительно в гранд-отелях, обедал только в самых дорогих ресторанах. Водил дружбу исключительно со знаменитостями. И знаете, как меня называли?..
– Знаем, голубчик, знаем, – перебил Ксенофонтов. – Графом Конде. Потом князем Морганьи. – Он обреченно махнул рукой и проговорил в сердцах: – Всех ваших имен и не упомнишь, уважаемый Петр Иванович.
– Вы правы, – согласился Золотов. – Имен у меня было немало. Кем я только не был! Итальянским князем, английским графом, даже однажды пришлось побывать венгерским раввином. Вы можете мне не верить, господа, но когда-то мое состояние оценивалось в миллион рублей. Я имел дома в Петербурге, в Вене… в Париже у меня была шикарная квартира неподалеку от Елисейского дворца. – В глазах Петра Ильича горели веселые огоньки. – А когда я…
– Угодил на каторгу, – перебил Влас Всеволодович, и улыбка его при этом сделалась почти зловещей.
Петр Ильич строго взглянул на пристава и произнес:
– О каторге решили заговорить, ваше благородие. Так вот, я сидел на двух каторгах, одна была французская, а другая – наша, российская. И хочу вам сказать, что марвихеры на всех каторгах пользуются авторитетом, – подбородок Золотникова горделиво вздернулся. – Настоящий талант, он нигде не пропадет. На французской каторге у меня босяки были, которые ухаживали за моей одеждой, как если бы я был английский лорд. Вот так-то, господа! На сахалинской каторге я имел все лучшее и без моего согласия заключенные не могли наказать ни одного ослушавшегося. Эх, если бы вы знали, какой я был уважаемый человек! – с пафосом воскликнул Петр Ильич.
– Что же ты так крепко сдал, сердешный? – очень искренне посочувствовал Ксенофонтов. – В кутузку бы тебя за твои поздние признания, да уж ладно, наслаждайся свободой. Вот что, – Ксенофонтов повернулся к городовому – малому лет двадцати пяти, который исполнял при нем роль адъютанта, – профильтруй! И чтобы ни один мазурик через сито не проскочил, а я пойду других господ навещу.
– Слушаюсь, ваше благородие! – радостно воскликнул парень, как будто получил солидную прибавку к жалованью. – Хипесники, коты, громилы, городушники и просто господа босяки, показывайте свои бумаги, пока руки не повыворачивал!
– А ты нас, ваше благородие, не срами, – хмуро отозвался с верхних нар косматый мужчина. – Видали мы таких. Ежели на Хитровке такими словами бросаться будешь, так как пить дать до своих похорон не доживешь.
«« ||
»» [152 из
505]