Евгений Сухов Побег Книга 4
— Нет! — истошно орал он. — Я еще поживу!
Платон на мгновение закрыл глаза, а возбужденное сознание подбросило ему картину, от которой содрогнулось все его существо…
Горы. Темень. Обгорелый труп, восседающий на лошади, а по крутому склону спускается волчица со своим несмышленым выводком. Она остановилась на тропе и, задрав мохнатую голову высоко кверху, принюхалась. Опасности не было. Волчица слишком хорошо знала привычки людей. Это угощение предназначалось для нее. Такое случалось не однажды — она обгладывала обжаренный труп и возвращалась в горы. Но в этот раз она явилась не одна — следом за ней торопились волчата. Выводок подрастал и уже не умещался в тесной лесной норе, а потом волчата должны привыкать к тому миру, который их окружает. А это тоже одна из ступеней взросления. Запахи и звуки — это не всегда сигнал к охоте, бывает, что они извещают об опасности. Волчица подкралась совсем близко, аппетитно вдохнула сладкий запах жареного мяса, а потом осторожно притронулась лапой к остывшему металлу — как будто проверяла, а не поддаст ли строптивое животное кованым копытом. Конь замер, навечно и совсем не собирался обижаться на враждебное прикосновение.
Волчата тихо поскуливали. Их уже успел раззадорить аппетитный запах жаркого, и они дожидались только разрешения матери, чтобы окрепшими челюстями стащить с лошади покойника за обугленную ногу…
Промелькнувшее видение было настолько реально, что Платон едва не потерял сознание — теперь он понимал, что так оно и случится. Монголы не случайно проводили казни неподалеку от волчьих нор — так животным удобнее растаскивать кости воров по кустам.
Высоко в небе парил белоголовый сип. Вытянув длинную шею, он всматривался в расщелины скал, выискивая падаль, а когда между деревьями узкими струйками стал пробиваться тоненький дымок, птица поверила в удачу. Это место было знакомо сипу по прежним пиршествам, и он знал, что волки не съедают жертву полностью и частенько оставляют после себя обугленные кости, внутри которых находился запеченный мозг. Стервятник проглатывал их целиком, даже не утруждая себя разбивать их на части.
Платон пытался подняться с раскаленного седла, но голени, умело стянутые крепкой веревкой, не двигались. Бедра покрылись огромными волдырями, и он чувствовал, как они лопаются и ошметки кожи мерзко пристают к металлическим бокам лошади.
— Боже! Горю!
Платон извивался, как мог, стараясь облегчить себе страдания, но получалось плохо, и он все более превращался в один болевой сгусток. Руки у него оставались свободными, он лег животом на спину коня, пытаясь дотянуться до веревки на ногах, но тотчас отпрянул, обжигая руки и грудь.
Он вспомнил о том, как в далеком детстве наблюдал за агонией лошади, провалившейся в болото, — чем больше она била копытом по топкой поверхности, тем сильнее ее держал за ноги водяной черт, пока, наконец, не утянул беднягу на самое дно.
«« ||
»» [174 из
369]