Татьяна Толстая. Кысь
вороха тряпиц еще теплый горшок с мышиными щами. Пошарив в потайном укрытии,
за печью, достаешь сверток с ложицей и вилицей, и опять будто благодарен:
все цело, не поперли, вора, знать, не было, а коли и был, дак не нашел.
И похлебав привычного, негустого супу, сплюнув в кулак коготки,
задумаешься, глядя в слабый, синеватый огонек свечки, слушая, как шуршит под
полом, как трещит в печи, как воет, подступает, жалуется за окном, просится
в дом что-то белое, тяжелое, холодное, незримое; и представится тебе вдруг
твоя изба далекой и малой, словно с дерева смотришь, и весь городок издалека
представится, как оброненный в сугроб, и безлюдные поля вокруг, где метель
ходит белыми столбами, как тот, кого волокут под руки, а голова
«« ||
»» [123 из
767]