Людмила Улицкая - Зеленый шатер
Все подготовили, даже веники запарили. И задумались: куда жильца девать – на мосту холод, во дворе и коза мерзнет, не на улицу же гнать? На печи не спрячешь, спечется. Изба не деленая, без перегородок, одно только место и есть – за печкой. А оттуда ну как подсматривать станет? Потом сами себя на смехи подняли: на что ему, молодому мужику, смотреть, на их старые кости, что ли?
Посадили Бориса Иваныча за печь, занавеску задвинули. Он там с книжечкой сидит, но не читает. Свет такой слабый, лампочка не сильнее свечи, только чуть подальше достает. Сидит он и слушает старушечьи банные разговоры.
Сначала хихикали, что больно сухие стали, уж и грязь к ним не пристает. Потом Зинаида сказала, что и вонять они перестали: были молодые, так п. здянкой пахли, а теперь пылью да плесенью. Потом пошло мытье – они кряхтели, стонали, лили воду, грохотали тазами. Потом кто то из них поскользнулся, шлепнулся и взвизгнул – Борис Иванович встрепенулся, не надо ли поднимать. Встал во весь немалый рост и посмотрел поверх занавески. Зинаида с Марфой поднимали с полу Нюру и заливались ребячливым хохотом.
Борис Иванович остолбенел. Он привык к их морщинистым лицам, к темным искривленным рукам, к растоптанным ногам, ко всему, что выглядывало из ветхой выцветшей одежды. Но теперь – Боже праведный! – он увидел их тела. Глаз невозможно было отвести. Распушенные серые волосы струились вдоль бугристого позвоночника. Кисти и ступни выглядели еще огромнее и безобразнее – разбитые земляной работой, скрюченные, как корни старых деревьев, пальцы приобрели цвет земли, в которой десятилетиями копались. Зато тела были белокожи и иссиня бледны, как снятое молоко. У Марфы сохранились груди с темными по животному сосками, а у двух других груди как будто растворились, только прозрачные слабые мешочки свешивались к животу. У Зинаиды были длинные красивые ноги – остатки ног. Зады у всех вытерлись до полной ровности, только складки кожи указывали на места, над которыми когда то круглились ягодицы.
– Я ж говорю тебе, Нюра, мне тяжелого подымать нельзя, сразу матка то вываливается, – с вызовом и даже как будто потаенной гордостью сказала Марфа, и тут Борис Иванович увидел, что между ног у нее болтается серый мешочек размером с кисет. Он зажмурился, но не смог оторваться от этих трех граций гарпий.
Марфа присела и в безволосый морщинистый бугор ловко вправила мешочек в глубины того, что было когда то женским телом.
Борис Иванович был не самоучкой, закончил училище, да и все таки происходил из семьи художника гравера. С детства он знал иллюстрации Доре к «Божественной комедии». Он рассматривал эту толстенную книгу в те полудетские годы, когда само по себе обнаженное женское тело вызывало жгучий интерес. Но эти корявые существа, которые копошились в двух метрах от его глаз, были живыми остатками тел, и только усилием воображения можно было разглядеть в этих кривых костях и обвисшей коже женскую природу…
«В старости пол кончается, – догадался Борис Иванович и впал вдруг в ужас: – А я? И со мной станет такое? Нет, нет, не хочу, лучше сам уйду, чем впасть вот в такую ветхость, в такое ничтожество».
И тут раздался взрыв хохота: старухи его засекли!
– Ой, жилец то твой, Нюрка, за девками подсматривает!
«« ||
»» [239 из
459]